• Чувахов Владимир Иванович Варан на рыскале

    Чувахов Владимир Иванович

    ВАРАН НА РЫСКАЛЕ

    Если верить Киплингу, то первое животное, кого приручил человек – собака. А последним… вряд ли была кошка. В нашем случае – варан.

    Мне нравится узнавать что-то необычное, малоизвестное из жизни моей улицы, моего города, моей области. Бережно храню книги наших авторов-земляков с их автографами. Люблю покопаться в старинных изданиях. Порой вычитываешь там такое, что вряд ли при всём старании удастся вместить в рамки самой большой газетной статьи. Но, помня великое чеховское, что краткость – сестра таланта, иногда хочу произвести впечатление… талантливого. А что из этого выходит, судить не мне. Как-то дрожащими руками взял пожелтевший от времени журнал «Современник». Тогда мне показалось, что именно этот экземпляр держал в руках сам Александр Сергеевич. Было мне разрешено и почитать. Привлекли анекдоты. Среди прочих был такой /я переписал его слово в слово: фамилия князя Голицина привлекла – как-никак, а наш земляк, и вотчины княжеские на нашей земле имеются, и городской литературно-музыкальный музей в Доме князей Голициных/. Как-то один из этих достойных людей собрал крепостных крестьян, подучил хоровому искусству и возил по миру – в Японию, Францию – удивлять цивилизованное общество. Словом, Голицины – личности были известные и в европе, и в Азии, политики мудрые были. Общественные, государственные деятели, Александр Николаевич /1773-1844 г.г./ был даже мистиком и реакционером. Борис Александрович /1654-1714 г.г./ -дядька-воспитатель царя Петра 1. Во время Великого посольства /1697-98 г.г./ был даже одним из руководителей правительства, управлял Поволжьем, но после Астраханского восстания /1705-06 г.г./ попал в немилость царя. А вот Дмитрий Александрович /1734-1803 г.г./ - русский учёный и дипломат, посол во Франции и Нидерландах, друг Вольтера и французских просветителей. Сегодня поговаривают, что трудно доказать их родственную причастность к самым-самым «нашим Голициным». Но изучаешь историю фамилии и отлично понимаешь, что князья Голицины были люди неординарные, весёлые натуры, почудили в бытность свою, попадали в немилость царей, ссылались ими в свои вотчины. И продолжали даже в ссылках, отлучённые от двора, чудить. Не случайно в спушкинских времён о них ходили анекдоты, они их даже сами про себя рассказывали. Таков был темперамент княжеский. Вот он, анекдот, переписанный мной со страниц того старого Современника»:

    Вследствие какой-то проказы за границею Голицын получил приказание немедленно возвратиться в Россию на жительство, в деревне своей жить безвыездно. Возвратившись в отечество, он долгое время колесил его во все направления, переезжал от одного города в другой. Таким образом, проехал он, между прочим в Астрахань, где приятель его Тимирязев был военным губернатором. Сей последний немало удивился появлению его. «Как попал ты сюда, - спрашивал он, - когда повелено тебе жить в деревне?» - «В том-то и дело, - отвечает Голицын что я всё ищу, где может быть моя деревня: объездил я почти всю Россию, а всё деревни моей нет, куда ни заеду, кого ни спрошу».

    Пересказал эту историю весёлого человека своему старшему товарищу – писателю. Тот даже не улыбнулся, а в ответ выдал не менее юморное, даже чуть-чуть трагическое:

    - Говоришь в «Современнике» написано, что «твой Голицын» проказничал за границей. А я вот что про него знаю. Вышел как-то Голицын вечером по бульвару прогуляться и видит, что кавалеры и дамы ходят по улицам с собачками на поводках. В России это дело было не принято. Но зачем же русскому дворянину отставать от моды? Не к лицу. Купил себе американского аллигатора, повязал на ошейник – и в люди. Надо сказать, что пресмыкающиеся достаточно быстро привыкают к ошейнику. Но остаются дикарями.

    Удивил парижскую публику наш дворянин. Одни от него шарахались по сторонам, другие с любопытством разглядывали. Одна собачка с лаем набросилась на крокодила. Тот разинул пасть – и нет блондинки вместе с поводком, хозяйка еле подол платья унесла. Ну, разразился скандал: русский дипломат – и такое позволил себе! А Голицын заржал, как жеребец. Вот такое озорство!..

    Так бы и осталось записанное мной давным-давно на бумаге, в дневнике, если бы не попалась недавно в руки книжка чудеснейшего рассказчика, кандидата сельскохозяйственных наук Юрия Александровича Маркова. Не о садах, не о полях пишет учёный. Его книжка вводит нас во времена 60-летней давности, в дни и ночи Великой Отечественной. Называется книжка «Записки сапёра». Поначалу мрачноватым показались мне новеллы от солдата второй мировой. Но он наш мичуринский парень. Родился-то как раз в доме, что рядом с домом князей Голициных. И призывался на фронт из нашего города.

    Читаю новеллы про смерть, кровь, ужасы… Думаю, неужели не правы психологи, что память наша чётче хранит светлое, весёлое, нежели мрачное. Тот же Пушкин в бессмертном своём произведении восклицает: «В старину живали деды веселей своих внучат!» И вдруг – чудеснейший рассказик. И опять же связан с собакой, с шотланлдским сеттером. Юрий Александрович обучил кобеля искать мины. А в один прекрасный момент в нём проснулся охотничий инстинкт – облаял из стойки и погнался за птичкой. Концовка новеллы строгая, под стать автору воспоминаний, что «Марсик» с громким лаем, хлопая своими большими висячими ушами гонялся по разминированному полю за птахой , а солдаты дружно хохотали и аплодировали псу. На фронте люди не утратили дара смеяться…»

    Смех – это дар божий. Но сегодня всё больше встречаю во дворе хмурых соседей. А один юморист-одиночка на вопрос: «Что не весел?» отвечает без улыбки: «Боги карают!» Но ведь вся планета сегодня, словно заученно твердит американскую фразу: «Кеер smile!» - держи улыбку! Только вот на Руси у нас… Впрочем…

    Туговато приходилось нашим ребятам в Афгане, нелегко и в Чечне сегодня. Полвека минуло с Великой Отечественной, два с лишним века – с голицынских времён. Но улыбка есть, заверяю вас! В неврологическом отделении лежит со мной в одной палате парень из Зелёного Гая Андрей Авдонин. Разведчик и артиллерийский корректировщик был ранен на этой войне и сльно контужен. С улыбкой говорит, что в больнице прописался теперь как постоянный пациент. Врачи помогают парню. Весь персонал полюбил его. Потому что со всеми он общается с улыбкой.

    - Андрей, - спрашиваю его, - хмуро прошли твои полтора года в Афгане?..

    - не сладко было, - отвечает, надоедало, зачастую: по горам тоже не мёд с тяжелейшим грузом ходить. Но были минуты разрядки.

    - Вспомни что-нибудь, расскажи.

    Андрей не стал менжеваться.

    - Что тебе рассказать? Как обезьянку на деревьях нашему командиру всем взводом ловили – обхохочешься! Она у него и сейчас живёт в квартире.

    «Эта история смешна для того момента, - гвоорю. Может что-то ещё?» И Андрей продолжает:

    -Все эти истории случаются смешными до трагизма. Дома в селе мы свой двор без мохнатого кобеля на рыскале не представляли. И кобель злой у того, кто сам злой, а добрый – у доброго. Но там собакой расстараться было трудно. Шакалы – лают по ночам. Мы в палатках живём. Спим с автоматами в обнимку, в руке – граната, готовая к бою. У палаток – наши бээмпешники. У разведки десанта они особые. Ночью нам холодно в горах, днём жарко – не продохнуть. Друг с другом о многом переговорили. Отрада – письмо с родных мест. Скучновато становилось. И вот кто-то предложил кобеля завести. А где возьмёшь?.. Правда, бегали где-то в горах одичавшие собаки, но к себе не подпускали – они перестали верить людям. Особенно – человеку с ружьём и гранатой. Так вот, наши ребята поймали где-то полутораметрового варана, посадили на ошейник, натянули проволоку и пустили по рыскалу. Парни из соседних подразделений над нами потешались. Но потихоньку завидовали, что не они всё это придумали. А наш зверюга с ночи забирался под бронетранспортёр, а поутру на солнышко вылезал. Им, пресмыкающимся, чтобы быть активными, надо хорошенько погреться. На своих не кидался, даже гладить позволял. На чужих шипел. Но шестидесятиградусная жара Афгана, видать, и этому зверюге была невмоготу, и он от неё прятался, и он от неё прятался под бронетранспортёром.

    Ну, что греха таить, выпивали мы там. Кто без лычек и звёзд на погонах – поменьше, прапорщики – сколько хотели. И вот однажды наш «Двухзвёздный генерал» накирялся и прилёг отдохнуть в тенёчке. Закемарил. Вдруг – проверка. Прапор вроде бы доложил проверяющим всё по форме. Но выдержки с похмелья надолго не хватило, и он пошёл, что называется, в разнос. Стал бахвалиться, что живём мы здесь весело и хорошо. Эту сцену надо было видеть, а прапора – слышать. Мы, лёжа в палатке, давились от смеха, особенно в тот момент, когда прапор, зарвавшись, сказал, что обстановка у нас домашняя. Сквозь щёлку я видел, как поднимается на своих полусогнутых наш зверь.

    - Вон и зверь у нас по рыскалу бегает денно и нощно, - распаляясь, хвастался прапорщик, - эй, вылазь, покажись людям, пройдись по проволочке, - зычно изрёк командир среднего звена и пнул варана. Тот страшно зашипел и стеганул своим бронированным хвостом прапора с боку по колену. Тот взревел от страшной боли в порванной суставной сумке. Упал, задёргался. Проверяющие захохотали: вот тебе, мол, и «домашняя зверюга»…

    - Прапора мы доставили в санчасть на бронетранспортёре. Они у нас скоростные. Да там менее восьмидесяти километров в час никто и не ездит – есть свои соображения. Грузили подбитого мужика в машину, а тот орал: «Дайте автомат, я его, зверюгу, пристрелю!» Варана мы потом отпустили в горы. Только вот до сих пор не пойму я нашего прапора-трепача: за что он хотел застрелить зверя?

    И вправду, без улыбки этот случай вспомнить трудно. На войне, как на войне.

    2001 г.

    Ответить Подписаться