• Г.И.Ходякова Пьедестал (пьеса)

    ГАЛИНА ИВАНОВНА ХОДЯКОВА

    ПЬЕДЕСТАЛ

    ПЬЕСА

    Действующие лица:

    ИВАН ЗАХАРОВИЧ ЕЛЕГЕЧЕВ, писатель.

    МЕЛАНЬЯ УСТИНОВНА БОРИСОВА /МИЛЯ/, н/с.

    ЛЕОНИД ОСКАР, артист.

    ТАНЯ КРОТКАЯ, н/с.

    ГАЛИНА ИВАНОВНА, архивный работник.

    АЛЕКСАНДР БЕНЕДИКТОВИЧ ЧЁРНЫЙ, издатель.

    ВЛАДИМИР ОЛЬГОВИЧ РУДИН, академик.

    АЛЕКСАНДР ЮРЬЕВ, профессор.

    РЯБИНОВ, вице-мэр.

    ВАЛЕРИЯ СЕРГЕЕВНА ТРОПИНКИНА, поэтесса.

    ВАЛЕНТИНА ПОЛЕВАЯ, директор библиотеки.

    АНАТОЛИЙ НОШИН, писатель.

    ВАЛЕРИЙ КРАСНЫХ, местный алкоголик.

    ИЕРОНИМ КУЗНЕЧИК, вице-губернатор.

    АНДРЕЙ ТРАПЕЗНОВ, молодой литератор из Мичуринска.

    ДЕЙСТВИЕ ПЕРВОЕ

    КАРТИНА ПЕРВАЯ

    Место и время действия – г. Тамбов, наши дни. Актовый зал областной библиотеки. Проходит её чествование по случаю 165-летия со дня основания. Много народу. Среди пришедших с приветствиями вице-губернатор Иероним Кузнечик, писатель И.З. Елегечев, профессор Владимир Рудин и другие. Юбилейное заседание открывает директор библиотеки Валентина Полевая.

    ВАЛЕНТИНА ПОЛЕВАЯ. Дорогие друзья! Мы счастливы приветствовать вас в стенах нашей библиотеки, созданной 165 лет назад, как одной из первых провинциальных библиотек в России.

    Наша библиотека носит имя величайшего поэта А.С. Пушкина, который бы сегодня порадовался со всеми нами славному юбилею. Среди наших замечательных гостей находится вице-губернатор Иероним Кузнечик. Позвольте предоставить ему слово.

    ВИЦЕ-ГУБЕРНАТОР ИЕРОНИМ КУЗНЕЧИК. Я сегодня счастлив вдвойне. Юбилей библиотеки и победа коммунистов в Тамбовской области и в России. Наконец-то свершилось. Я вижу уже впереди очертания светлого будущего. На обломках демократии мы соорудим величественный памятник последнему Интернационалу.

    Я пришёл не один. Со мной сорок пять миллионов деревянных рублей, что в иностранной валюте составляет 9000 долларов. Живите. Процветайте. Я дарю их вам.

    /В публике оживление, возгласы: бешенные деньги, ура, да здравствует власть Советов!/

    ВЛАДИМИР РУДИН. Судари и сударыни! А.С. Пушкин был великий поэт. Но и сегодня есть достойные имена. И не последнее место в этом ряду «великих» занимает ваш покорный слуга.

    Вкупе с Иеронимом Петровичем Кузнечиком я пою гимн новому времени и низко склоняю повинную голову в связи с временным отступлением от морального кодекса строителя коммунизма.

    Дорогие судари и сударыни, я вновь завоюю ваше доверие!

    /Долго не смолкающие аплодисменты, переходящие в овацию/.

    ИВАН ЗАХАРОВИЧ ЕЛЕГЕЧЕВ. Я шёл сюда с дорогим подарком. Это самое лучшее, что у меня есть, моя «Голгофа». Я хотел вручить её библиотеке на вечное хранение, чтобы потомки знали правду. Но я этого не могу сейчас сделать. И вот почему. Иероним кузнечик как представитель пришедшей вновь коммунистической победы предаст мою книгу вечному забвению. И поэтому я свой подарок вручу давнему моему пристанищу, архиву, в лице присутствующей здесь Галины Ивановны. Галина Ивановна, подойдите, пожалуйста, ко мне.

    /Она подходит и берёт книгу. Публика шокирована/.

    АНАТОЛИЙ НОШИН. Вот тут Иван Захарович вручил книгу. С какой стати дарить архиву? Я принёс 10 томов своего «Балагана» и всё дарю библиотеке, пусть знают мою жероватость. Библиотека наша хорошая, всех хорошо принимает, я вот сейчас пишу воспоминания, как я в детстве был читателем и ходил сюда. Как напишу, издам, так тоже подарю. Я хоть писатель молодой, но понимаю, что к чему. Иван Захарович на нервах хочет поиграть, но ничего у него не выйдет. Я вот дарю эти цветы как знак особого уважения к вам, дорогие работники культурного фронта. /Протягивает директору огромный букет роз/. Вы ещё услышите обо мне как о меценате и благотворителе. Я ещё наделаю всяких делов. Спасибо за внимание. /Ему долго хлопают. Все улыбаются/.

    ВИЦЕ-МЭР РЯБИНОВ. Дорогие друзья! В столь сложное и ответственное время, что может сделать хорошего для вас мэрия? Мы обещаем во время платить зарплату, в крайнем случае не задерживать более, чем на 2-3 месяца. И ещё. Довожу до вашего сведения, что над вами берёт шефство весь балтийский подводный флот. Я там был и прямо так вот сказал, после того, как поцеловал кувалду. Это там традиция такая. В случае чего, особых трудностей, они вас всех к себе на дно. Так и договорились.

    ВАЛЕНТИНА ПОЛЕВАЯ. Благодарю вас, дорогие друзья, за тёплые слова и подарки. У нас с вами всё взаимно, мы вас тоже очень любим и чтобы доказать это, приглашаем всех без исключения в банкетный зал ресторана «Тамбовский волк».

    КАРТИНА ВТОРАЯ.

    Банкетный зал. Много нарядных гостей, на столах вино, блюда с угощением. Играет эстрадный оркестр. Гости переходят друг к другу, тосты, всеобщее веселье.

    За столиком Александр Юрьев, Владимир Рудин, Иван Захарович, Миланья Устиновна.

    ВЛАДИМИР РУДИН. Я предлагаю тост за прекрасную даму Меланью Устиновну. /Целует ей ручку/. Я наслышан о Вас, Вы играете сегодня очень заметную роль в жизни тамбовского общества, вот и Иван Захарович это подтвердит.

    ИВАН ЗАХАРОВИЧ /встаёт из-за столика и уходит молча. Через некоторое время он появляется вновь. Обращаясь к гостям, говорит/. Я хочу открыто здесь сказать об огромном таланте академика Рудина. На литературном Парнасе я его ставлю рядом с Пушкиным и даже выше. Я завидую Вам, дорогой Владимир Олгович, Вашему энциклопедическому багажу, Вашим научным трудам, а более всего творческим шедеврам. Если бы было в моей власти, я бы поставил Вам памятник на века, из гранита и бронзы, чтобы сиял он в лучах славы и бронзы, как Ваша слава.

    ВЛАДИМИР РУДИН. Я весьма польщён, я понимаю, конечно, Вы преувеличиваете мои возможности, хотя я не собираюсь себя уничижать.

    В с вою очередь, я о Вас хочу сказать, друг мой, Иван Захарович. Горько сознавать, что мы с вами являемся маленькими островками культуры и просвещения в безбрежном океане детализации. Нас с вами никто не понимает. И слова-то сказать не с кем. Правда, в университете есть один хороший человек Федя Арабасов. Но одно в нём плохо и безнадёжно, он не верит в непорочное зачатие девы Марии /крестится/. Мы родились слишком рано, мы ведь творцы будущего. Ваша чудная «Голгофа» сама по себе является памятником эпохе, времени. Я уверен, потомки оценят. Но прежде всего это должны осознавать Вы сами.

    ИВАН ЗАХАРОВИЧ. Я много думал над этим. В смысле памятника я солидарен с великими. Чтобы тебя оценила человечество, надо действительно самому себя осознавать как личность, ронять, чего ты стоишь. Тогда только тебя поставят на пьедестал люди. Примеры? Сколько хотите. Гораций, Державин, Пушкин. Я желаю быть последовательным.

    /Откуда-то сбоку около него возникает фигура местного алкоголика Валерия Красных/.

    ВАЛЕРИЙ КРАСНЫХ. Не то говорите, писатель. Главное, чтобы костюмчик сидел.

    ЛЕОНИД ОСКАР /подходит к Тане Кроткой, о чём-то договаривается с ней, потом громко объявляет/ Господа! «Цыганочка» с выходом.

    /Заразительно пляшут «Цыганочку», им аплодируют весело и задорно. Потом Меланья Устиновна подходит к Леониду/.

    МЕЛАНЬЯ УСТИНОВНА. Дорогой Лёлик! Я очень прошу тебя в память о нашей любви спеть нам всем «Гори, гори, моя звезда…» Этот романс мне очень нравится.

    ЛЕОНИД ОСКАР. Не в силах отказать тебе, Миля, хотя ты и разбила мне сердце, я ведь питал надежды.

    /Берёт гитару и поёт. Все слушают Александр Чёрный подходит к Ивану Захаровичу/.

    АЛЕКСАНДР ЧЁРНЫЙ. Иван Захарович, как хорошо поёт Леонид. Я сразу же вспомнил, что этот романс любил и Колчак, а стало быть и Вы.

    ИВАН ЗАХАРОВИЧ. Да, я люблю эту вещь. Но мой кумир Елена Образцова и её репертуар. А этот романс мне слушать тяжело, признаюсь.

    АЛЕКСАНДР ЧЁРНЫЙ. Что-нибудь связано с ним? Женщина?

    ИВАН ЗАХАРОВИЧ. Не говорите мне о женщинах. Я в низ разочарован. Вот и с Милей тоже. Возмечтал научить её писать, мне она показалась способной, отзывчивой к творчеству. Помню, когда ей «Оккупацию» подарил, она прижала её к сердцу, у меня аж слёзы на глазах от умиления выступили. И что же? Через некоторое время узнаю, что замуж собралась Миля, за артиста Леонида Оскара. Вот так, в одночасье рухнули все мои планы. Вот она сидит, улыбается изменница. /Про себя тихо/ Сука.

    За столиком сидят Таня Кроткая и Миля Борисова.

    МЕЛЕНЬЯ БОРИСОВА. Представляешь, Таня, что произошло. Елегечев -то что отколол? Увидев меня на улице с Леонидом, так взбунтовался, что побежал к театру и всем рассказал, что я на два фронта работаю, после этого Леонид мне сразу отставную дал. Я была вне себя от бешенства. Тоже мне Отелло. Я ему в почтовый ящик «Оккупацию» обратно запихала, забирай свой подарок, ревнивец несчастный.

    ТАНЯ КРОТКАЯ. Вот дела-то. А нам с Галиной Ивановной Валерия Сергеевна рассказывала, как он, Иван Захарович, к ней прибежал, плакал, жаловался, что Меланья замуж выходит за артиста, а он даже и портрета её не успел написать, что он этого просто не переживёт. Ну а ты сама что думаешь, теюе его жаль?

    МЕЛАНЬЯ БОРИСОВНА. Ну конечно, определённые надежды я на него тоже возлагала. Живёт один. В возрасте. Он, кажется, старше моего папы. Но, понимаешь, Таня, я ведь молодая, мне внимание нужно, а он даже ручки не поцелует, говорит, что не любит никаких сантиментов. Ну что это такое?. Ни руки, ни слова. Дикой какой-то. А мне надо и в обществе бывать. Вот с Лёликом в этом смысле совсем другое дело. А теперь ни того, ни другого. Осталось одно – моё «христианское братство». Займусь серьёзно политикой. Вот и Василий Императоров мне об этом говорит.

    ТАНЯ КРОТКАЯ. Кто это?

    МЕЛАНЬЯ БОРИСОВА. Наш лидер по Тамбову. Его и в Москве знают. Будем двигать его на Президента.

    ТАНЯ КРОТКАЯ. Не расстраивайся, Миля. Будет и на твоей улице праздник. Вот, послушай, я тебе сейчас прочту.

    Снова снег перепутал мысли

    И замкнул меня в рамку окна.

    Облака надо мной нависли,

    Словно крепости мрачной стена.

    Безысходность? Ну, нет, не верю!

    Суждена эта чаша не мне,

    Знаю – есть потайные двери,

    Мы отыщем их в этой стене.

    /К столик, где сидит Иван Захарович, подходит молодой литератор из Мичуринска Андрей Трапезнов. На глазу у него повязка/.

    АНДРЕЙ ТРАПЕЗНОВ. Давно мечтал познакомиться с Вами, Иван Захарович. Жаль только книг Ваших невозможно купить. Я бы приобрёл за любые деньги.

    ИВАНЗАХАРОВИЧ. Откуда они у Вас любые деньги?

    АНДРЕЙ ТРАПЕЗНОВ. Специально в Чечню откомандирован был, по личному желанию. Страховку заранее выплатили, за четыре месяца жалование, вот они и вышли, миллиончики.

    ИВАН ЗАХАРОВИЧ. Но ведь убить могли, Андрей; каково родителям-то было бы?

    АНДРЕЙ ТРАПЕЗНОВ. Чтоб вы поняли меня, Иван Захарович, я отвечу строчкой из своего стихотворения: «Чтоб крикнуть в бездну и пропасть…»

    А вообще у меня претензия к Вам, Иван Захарович. Вы что же мне в своей «Голгофе» глаз-то выбили?

    ИВАН ЗАХАРОВИЧ. Так ведь это же литературный образ.

    АНДРЕЙ ТРАПЕЗНОВ. Ну и что? А я вот неженатый пока, ведь Ваш образ может отрицательно повлиять на мою судьбу, а?

    ИВАН ЗАХАРОВИЧ. В древней Спарте слабых и хилых младенцев убивали. А женщины выбирали себе и ценили мужчин по количеству шрамов и ран на теле. А у Пушкина помните? Он весь в сраженьях изувечен, за что его ласкает двор». А Вы беспокоитесь. Всего и разговору-то глаз один. Вон Михайло Илларионович, с одним глазом, а какого супостата одолел, самого Наполеона Бонопарта. А адмирал Нельсон? Женщины любили его безумно. Так что Ваших претензий я не принимаю. Всё написано по литературным законам, Вы это должны знать.

    А потом, мой юный друг, хочу Вам напомнить, что восприятие уродства адекватно восприятию красоты, особенно в тех случаях, когда уродство принадлежит личности. Вы же знаете, Пагонини, Тулуз Лабрек и другие. Их одинаково обожали и герцогини, и куртизанки. Вам нечего опасаться.

    /Их разговор прерывает музыка. Все танцуют/.

    ДЕЙСТВИЕ ВТОРОЕ.

    КАРТИНА ТРЕТЬЯ.

    Рабочий кабинет Галины Ивановны, Кроме Галины Ивановны, в кабинете находятся Валерия Тропинкина, Александр Юрьев, Таня кроткая. Их репродуктора слышится голос И.З.Елегечева, он выступает по тамбовскому радио.

    ГОЛОС ИВАНА ЗАХАРОВИЧА. Прошло уже почти десять лет, как был издан мой исторический роман о Державине. За эти годы он не потерял своей актуальности. Скорее, наоборот. Сейчас, как никогда, нужны государственные мужи типа державина. Честные, соблюдающие законы, патриоты. Я надеюсь, что роман переиздадут, тем более, что год для Тамбова юбилейный. Да и стоящий в городе памятник Гавриле Романовичу обязывает к этому. Кстати, изящный памятник стоит. Я первым заложил камень под этот памятник, хотя мною пренебрегли и на открытие не пригласили, хотя обещали, ну да ладно, не в этом дело. Хотя и в этом тоже. Я возмущаюсь, когда у меня крадут идеи, мысли, поступки, а потом выдают за свои. Так было и с Державиным.

    ВАЛЕРИЯ ТРОПИНКИНА. Что вы думаете по этому поводу, Галина Ивановна? Выполняет ли сам Иван Захарович свои обещания? В своё время, я помню, когда он работал над «Голгофой», то говорил, что посвятит своё произведение Вам или Солженицину. И что же? Где оно это посвящение? А уж Вы ж ему не помогали, я свидетель всему этому?

    ГАЛИНА ИВАНОВНА. На Ваш вопрос, Валерия, теперь он ответил бы так: «изменилась ситуация».

    ВАЛЕРИЯ ТРОПИНКИНА. Слово «ситуация» мне кое-что напоминает. Бывало, когда мы с ним в одной партии состояли, я по поручению своей партячейки собирала денежные взносы. Как с него брать, так лучше камень на шею да где поглубже… Обложит меня по телефону русским трёхэтажным, я слезами зальюсь, а он потом говорит: «Так это ж я не на тебя, а на ситуацию».

    АЛЕКСАНДР ЮРЬЕВ. Возвращаясь к памятнику Державину, хочу сказать, что я бы не поставил ему ничего. Только и знал, что скандалил. В Олонецке не прижился, здесь расскандалился. Беда, когда талант при власти. Я ничего не возражаю против Державина – поэта, но администратор? Извините. Две вещи несовместимые. Да и что особенного он в Тамбове сделал? Ну типографию устроил, училище открыл, газету организовал, театр. Ну и что? Это всё он обязан был делать как правитель наместничества.

    ВАЛЕРИЯ ТРОПИНКИНА. Я в недоумении. Как жетак? Идти что ли всем стаскивать Державина с пьедестала?

    ГАЛИНА ИВАНОВНА. Я понимаю, что если бы все деятели прошлого и настоящего сочетали в себе блистательный талант и способности в администрировании, наше государство было бы самым просвещённым в мире. Ещё тогда, в 18 веке, Державин умел защитить маленького человека, это тоже дорого стоит. Кстати, Елегечев об этом говорит в своём романе.

    ВАЛЕРИЯ ТРОПИНКИНА. Говорить-то говорит, да способен ли сам на такие поступки? Куда ни придёт, одни скандалы с плеванием и с громыханием дверью. Недавно в Пушкинской библиотеке так саданул, что неделю потом укрепляли.

    ГАЛИНА ИВАНОВНА. Одна наша сотрудница в восторге от этого, ходит-говорит: «вот это экспрессия! Вот это я понимаю!»

    ТАНЯ КРОТКАЯ. А вы слыхали, как Валерий Аршанский сказал недавно сказал, празднуя свой юбилей: «В Тамбове только три писателя: Елегечев, Панов и Акулинин. Причём в той последовательности, в какой я их назвала. А все остальные литературные дарования.

    ВАЛЕРИЯ ТРОПИНКИНА. Талант Елегечева никто не станет отрицать. Это аксиома.

    ТАНЯ КРОТКАЯ. Да. Того же мнения и Орест Алексеевич Никифоров. Он как-то будучи у нас здесь, так и выразился: все хотят попасть в литературу, но войдёт туда один Иван.

    КАРТИНА ЧЕТВЁРТАЯ.

    В дверь кто-то скребётся. Появляется голова Валерия Красных, как всегда пьяного.

    ВАЛЕРИЙ КРАСН. Православные, одолжите десятку деревянных. Отдам с получки с процентами и подарком ко дню рождения. Я, блин, пошёл было к Ивану Захаровичу занять деревяненьких. Звоню, блин, открывает Иван Захарович щёлку, и не дав мне, блин, сказать ничего, говорит, иди отсюда, нету. Я, блин, догадался почему как следует-то он не открыл. У него, блин, в прихожей, на полу дамские туфли стояли, блин.

    Галина Ивановна даёт ему денег. Он уходит. Возвращается, умилённо смотрит на Галину Ивановну.

    ВАЛЕРИЙ КРАСНЫХ. Целую ручки. /Окончательно уходит/.

    КАРТИНА ПЯТАЯ.

    Иван Захарович случайно встречает Таню Кроткую на улице, около городского сада.

    ИВАН ЗАХАРОВИЧ. Здравствуй, Таня. Как хорошо, что я тебя встретил.

    ТАНЯ КРОТКАЯ. Здравствуйте, Иван Захарович. Что-то вы к нам не заходите. Не болеете ли?

    ИВАН ЗАХАРОВИЧ. Да нет. Расстроен я. В последнее время мрачные мысли меня посещают. Хочу вот с тобой посоветоваться, что ты скажешь мне.

    Вот к примеру, звоню я по телефону своей знакомой журналистке в шесть утра. А она мне: «Я ещё в постели». Я ей: «Ну и что?» Она мне: «Звоните после десяти на работу». Разумеется я больше не звоню. Другой пример. Есть у меня давняя приятельница, Дульцинея Тобосовна, автор многих уже книг. Звоню ей в семь утра, а она мне: «Между прочим мой муж ещё дома». Я ей: «Ну и что?» Она мне: «Я ему яичницу готовлю». Как тебе нравиться?

    Или ты помнишь презентацию моей «Голгофы» в библиотеке?

    ТАНЯ КРОТКАЯ. Конечно, помню.

    ИВАН ЗАХАРОВИЧ. Так вот, я продолжу. Сижу я в зале. Народу битком набито. А вот чего-то мне не хватает. Ну плохо мне, и всё. Тут ещё Михей Юрьевич под ухо что-то о моём Симплиции толкует, а меня так и подмывает ему сказать: «Да отвяжись ты. Не до этого мне. С этим потом разберёмся. Сейчас меня другое волнует». Почему, думаю я, столько женских глаз здесь, а ни одни на меня не смотрят, не смотрят и всё. В чём дело? И вспомнил я славные застойные времена. Сидишь бывало, где-нибудь в президиуме и видишь десятки глаз, устремлённых на тебя с нежностью. /Тихонько напевает./ «Серые, синие, карие, чёрные, или лазурные как бирюза…» А вообще-то я люблю зелёные.

    Так вот, сидишь, бывало, под этими взглядами и думаешь: «А жить хорошо!» А теперь что? В чём дело, Таня? Меня это очень огорчает.

    ТАНЯ КРОТКАЯ. Ну, Иван Захарович, жизнь нас меняет.

    ИВАН ЗАХАРОВИЧ. Ты хочешь сказать, что я старый стал. Какая-то доля правды в этом есть. Но неужели я совсем уж древний? Правда, мне свинью подложила одна газетка, опубликовав мою фотографию. Глянул я на неё и обомлел. Это кто же такой, думаю? А под фотографией надпись: Иван Захарович Елегечев на презентации своей «Голгофы». Пришёл я домой, гляжу на себя в зеркало, а оттуда грустно смотрит на меня старец да головой покачивает. И так мне всё понятно стало, только не полегчало вот. Хоть с тобой поделиться, ты всегда меня понимала.

    ТАНЯ КРОТКАЯ. Что же, Иван Захарович, «проходит всё, как я яблонь дым, оставь забавы молодым». Мне пора. До свидания.

    КАРТИНА ШЕСТАЯ.

    Квартира И.З.Елегечева. На стенах репродукции картин – портретов русских и западноевропейских мастеров, персонажы «Голгофы». Хорошая библиотека. В большой комнате мольберт с красками, посреди комнате мольберт с красками, посреди комнаты большой пень. К Ивану Захаровичу пришли Галина Ивановна и Александр Чёрный.

    АЛЕКСАНДР ЧЁРНЫЙ. Как вы себя чувствуете, Иван Захарович? Мы с Галиной Ивановной забеспокоились, ведь Вы приболели, решили проведать Вас, может надо что-нибудь.

    ИВАН ЗАХАРОВИЧ. Спасибо. Я вот лежу на диване и разговариваю сам с собой. Я в Тамбове живу уже давно. Двадцать лет. Даже пойти н к кому. Только вот к Галине Ивановне и могу. Благодарен, что не прогоняет. Почему так, не знаю. И в Томске жил, точно так же было, никого вокруг нет. Может сиротство моё на меня повлияло, отца-то рано не стало, по людям с мамой скитались. А потом восемь лет солдатчины. А потом райкомы, обкомы. Вот и ожесточился я. К людям надо бы поближе, поласковей, а я не могу, не говоря уже о том, чтобы обнять, поцеловать. А ведь страдаю от этого. Проклятый комплекс. Наорать могу. Злобный стал, мстительный.

    Вот Вы, Александр Бенедиктович, книги мои издавали, помогали. А что я? Не отвтетствую никак. Или Вы, галина, Ивановна. Сколько времени на меня потратили. Приду. Сяду как сыч и сижу. Вы мне и салатику, и картошечки, и чайку. А я пень пнём. Ничего не поделаешь. Советский менталитет. Сколок режима.

    ГАЛИНА ИВАНОВНА. Это всё пустяки, Иван Захарович. Мне только одно обидно. Что же Вы мне мужа такого нашли, инвалида без ног и без коляски? Ну куда я с ним? У меня мама старенькая на руках, а тут ещё теперь этот инвалид. Хоть в петлю лезь. За что, Иван Захарович?

    ИВАН ЗАХАРОВИЧ. Вот ничем не могу помочь. Законы литературы, знаете ли. Тут я никак не виноват. Помните, в предисловии к «Голгофе» я писал: «У каждого человека своя Голгофа». Вот и у вас своя. Надо нести свой крест, Галина Ивановна.

    АЛЕКСАНДР ЧЁРНЫЙ. Иван Захарович, я смотрю на этот пень. Зачем он здесь? Такой роскошный пень!

    ИВАН ЗАХАРОВИЧ. По секрету скажу Вам. Я периодически становлюсь на него и представляю себе, что я стою на пьедестале. И такие фантазии в моей голове разыгрываются!

    Вначале я увидел себя стоящим рядом с Александром Антоновым под одним знаменем, на котором начертано: в борьбе обретёшь ты право своё! Но в конце концов, кто такой Александр Антонов? Недоучка. Не государственный муж, в тупик зашёл в конце пути и погиб глупо.

    Мне ближе Александр Колчак. Учёный. Адмирал. Патриот. Какое самообладание, какая цельная натура! Мы могли бы стоять с ним рядом, не важно, что он адмирал. Мы оба с ним солдаты, и одного кортика на двоих хватило бы. Но найдутся ведь завистники, сочтут не скромным для меня в паре с адмиралом, да и княжна обидится, как она без него останется?

    Если уж с кем мне стоять, так с академиком Рудиным. Он мне подойдёт. Он мне ровня. У нас много общего с ним, и по жизни, и по интеллекту. Может быть, даже вот эти слова заранее начертать на пьедестале:

    Цель творца и вершина творенья – мы.

    Мудрость, разум, источник прозрения – мы.

    Этот круг мироздания перстню подобны, -

    В нём гранённый алмаз, без сомненья , мы.

    Его пример меня вдохновляет. Закончив «Голгофу» я, если Бог пошлёт мне дней жизни, напишу роман о нём, название уже есть – «Феномен».

    Вы знаете, что он придумал? Как депутат Государственной Думы, он разработал и внёс законопроект о ликвидации в русском языке глаголов и замене их существительными и прилагательными. Грандиозно! Это же целая революция, хотя этого слова мы с ним не любим. Великий человек Владимир Ольгович!

    Впрочем не желаете ли посмотреть мой портрет. Я, наверное, утомил вас разговорами. /Встают. Подходят к портретам/.Я всю жизнь собирал свою коллекцию. Признаюсь, очень неравнодушен к живописи. Вот это – Рокатов.

    /Галина Ивановна внимательно рассматривает портрет Струйской/.

    ГАЛИНА ИВАНОВНА. Иван Захарович, Вам что-нибудь известно о судьбе этой женщины.

    ИВАН ЗАХАРОВИЧ. Почти ничего.

    ГАЛИНА ИВАНОВНА. Алесандра Петровна Струйская – одна из замечательных женщин своего времени. По красоте, уму и любезным манерам ей не было равных. Несчастлива в личной жизни. Молоденькой вышла замуж за жестокого помещика Николая Петровича Струйского. Он был известен всем и императрице своим графоманством. Имел несколько собственных типографий и издавал в них свои бездарные оды. Одна из этих книг долго хранилась у нас в архиве. Роскошное издание в прекрасной сохранности. Решили подарить пушкинской библиотеке по случаю юбилея. Так верите ли, мне рассказывали, что заведующий отделом редкой книги заплакал, когда увидел её, так был счастлив. Это единственный экземпляр в нашей области.

    Возвращаясь к Александре Петровне, нельзя не вспомнить стихи Николая Заболоцкого, они так и называются «К портрету Струйской». Все я их не помню, но вот одно четверостийшие:

    Её глаза как два тумана,

    Полуулыбка, полуплач.

    Её глаза, как два обмана,

    Покрытых мглою неудач.

    ИВАН ЗАХАРОВИЧ. Какие хорошие слова. Мне надо всё осмыслить, сказанное Вами. Может быть, я ещё об этом напишу.

    /Продолжают осмотр портретов/.

    АЛЕКСАНДР ЧЁРНЫЙ. Иван Захарович, что же Вы всё-таки считаете лучшим из того, что написано вами? За что, образно говоря, Вы сами себя ставите на пьедестал?

    ИВАН ЗАХАРОВИЧ. Ну я уже сказал об этом. «Голгофа».

    АЛЕКСАНДР ЧЁРНЫЙ. Я понимаю вас. Я вот о себе тоже могу сегодня сказать. Как издатель, я считаю, что лучшего решения издания чем «Антоновщина» я уже не придумаю. В своём роде это потолок.

    Ну, Иван Захарович, загостились мы у Вас. Пора и честь знать.

    /Подходят к двери, одеваются. Около двери, на полу стоит пакет с вещаит/.

    ИВАН ЗАХАРОВИЧ. Галина Ивановна, не забудьте мешок взять. Это очередная партия моих вещей на починку.

    /У Александра Чёрного округлились глаза/.

    АЛЕКСАНДР ЧЁРНЫЙ. Какую починку, Иван Захарович? Причём тут Галина Ивановна?

    ИВАН ЗАХАРОВИЧ. А, это вы не знаете. Как бы Вам попроще объяснить? Как личность выдающаяся, я надеюсь, что тень моей славы падёт на Галину Ивановну, когда люди узнают, что она чинила вещи самому Елегечеву!

    /Обращается к Галине Ивановне/

    Галина Ивановна, там немного. К пиджаку пуговицы пришить да две пары носков поштопать.

    /Обращаясь к обоим/.

    Я пожалуй провожу вас, освежусь.

    ДЕЙСТВИЕ ТРЕТЬЕ

    КАРТИНА СЕДЬМАЯ

    Идут втроём по улице. Сумерки. Навстречу Меланья Устиновна с Василием Императоровым. Они оживлённо разговаривают, не замечая Ивана Захаровича.

    ИВАН ЗАХАРОВИЧ. Я БЫ МОГ, КОНЕЧНО, ВЕРНУТЬ Меланью, но зачем? Я не смогу тогда ничего писать. Лучше я сохраню её в памяти. Кто-то из великих, кажется Бернард Шоу, сказал: воспоминания и мечты – это тот рай, из которого нас не изгоняют. Уподоблюсь великим.

    Я вообще-то от этой скамьи очень пострадал. Перенёс измену Меланьи и почти одновременно потерял два зуба, один из которых здоровый. Как дело было?

    Разболелся зуб у меня, ну сил никаких нет. Вот, думаю, Голгофа-то моя меня настигла. Прибежал в зубную поликлинику. Направили к доктору. Подхожу к кабинету, табличка висит: врач Н.К.Борисова. Себя не помня, влетаю в кабинет, плюхаюсь в кресло. А сам дрожу как осиновый лист. Думаю, сказать надо всё-таки, что писатель я и всё такое. Может укольчик посильнее сделает. Говорю, я известный прозаик Елегечев, автор многих книг, в том числе «Оккупации». А она как-то странно переспрашивает: «Оккупации»? Да, повторяю я, «Оккупации». Тогда она так ехидно продолжает: «А не вы ль случайно мою дочь, Меланью, хотели в свои сети завлечь?» В этот момент хрясь у меня во рту! Я только успел руками ухватиться за что-то мягкое. Помутился передо мной белый свет. Как сквозь сон слышу её голос: «Ну. Ну, только без рук!» Открываю глаза, а она мне опять так ехидно: «извините, по ошибке, в порыве сильного душевного волнения, я Вам здоровый зуб рванула. Сейчас будем больной дёргать, но без укола. Лекарства больше нету». И так ласково добавляет: «Мне Милушка рассказывала, что вы очень выносливый». Ну что на это возразишь? Раззявил я опять рот. А она стала его, этот зуб, по кусочкам выковыривать, говорит, что крошиться он. Ну, кое-как Бог меня простил. Потом дома, придя в себя, так решил: всё, с этой семьёй больше ни-ни. Никаких намёков.

    Коль уж разговор зашёл о женщинах, расскажу ещё одну маленькую историю, приключившуюся со мной на днях.

    Втискиваюсь я в переполненный троллейбус. Толпой меня прибило к хорошенькой молоденькой дамочке. И так я близко к ней оказался, что её розовенькое ушко вплотную к моему лицу придвинулось. И я, сам того не ожидая, слегка укусил это ушко. Дамочка зарделась как маков цвет и к выходу. Я за ней. А какоё-то громила кавказкой национальности мне вслед: «Вай-вай-вай, какой почётный аксакал, а пристаёт к женщине». Я ведь трус по натуре, не на шутку испугался, не помню, как к себе домой прибежал. Слава Богу, думаю, живой. А то ведь прибить могли.

    АЛЕКСАНДР ЧЁРНЫЙ. Иван Захарович, а как обстоят дела с переплётом в типографии Вашей «Голгофы»?

    ИВАН ЗАХАРОВИЧ. Сделали. Забрал. Галина Ивановна сказала, что классически получилось.

    АЛЕКСАНДР ЧЁРНЫЙ. А архив будет иметь экземпляр? А Галине Ивановне подарите? Ведь дарственный лист Вы в библиотеке сделали, а книги-то у Галины Ивановны забрали.

    /Иван Захарович оставляет эти вопросы без ответа. Проходят мимо памятника Державину. Смотрят на него/.

    ИВАН ЗАХАРОВИЧ. Смотрю и думаю. А что собственно человеку нужно? Помните, у Хайяма:

    О, если б каждый день иметь краюху хлеба,

    Над головою кров и скромный угон, где бы

    Ничьим владыкою, ничьим рабом не быть!

    Тогда б благословить за счастье можно б небо!

    Часто, когда у меня бессоница, я размышляю. И ничего-то мне не надо. А когда придёт последний час, попросить у всех прощенья и оказаться за последней чертой рядом с мамой, отцом, дедушкой Степаном, братом Митей.

    ГАЛИНА ИВАНОВНА. А памятник-то хорош, Иван Захарович.

    ИВАН ЗАХАРОВИЧ /вздыхает/. Хорош. Чего уж тут скрывать, есть соблазн. Есть. Хочется стоять на пьедестале. Хочется.

    ОБ ИСТОРИИ СОЗДАНИЯПЬЕСЫ «ПЬЕДЕСТАЛ» Г.И.ХОДЯКОВОЙ

    Я весьма был удивлён, когда узнал, что заведующая отделом Государственного архива Тамбовской области Галина Ивановна Ходякова написала пьесу «Пьедестал», тем более прототипом одного из действующих лиц – Андрея Трапезнова, молодого литератора из Мичуринска – был я. Оказывается эта пьеса написана в ответ на третью часть «Карантин» романа трагедии «Голгофа» тамбовского писателя Ивана Захаровича Елегечева, где мы с Галиной Ивановной являемся одними из действующих лиц. Я – в образе Виктора Ивановича Котлеткина, а Г.И.Ходякова – Помпея Гавриловна Скворцова-Вяземская.

    «Голгофа» Елегечева – роман об истории Тамбовщины? Начиная с антоновщины и до сегодняшних дней. Галина Ивановна помогала Ивану Захаровичу в поиске архивных материалов. В один из моих приездов в Тамбов – в 1994 году Ходякова спросила у меня: «Ну как у вас дела с изданием книг?» Я ответил, что издаваться трудно – требуются большие деньги /ведь начались уже времена, когда автор выпускает книги за собственный счёт/. И посмеялся, что стоит съездить в Чечню – заработать деньги и издать свои произведения. Галина Ивановна передала этот разговор Елегечеву. И он включил в роман эпизод, что молодой литератор из Мичуринска Котлеткин едет в Чечню, ему пробивают глаз – и он никак не может получить свои законные деньги. В пьесе же я уже предъявляю свои претензии к Елегечеву – почему же он вывел меня в таком образе. Но пьеса проявилась всё-таки по другой причине – потому что Галина Ивановна обиделась на один эпизод в романе.

    Кстати, практически все описываемые события в пьесе – реальные, все действующие лица – известные лица на тамбовщине. Например, академик Владимир Ольгович Рудин – Владимир Георгиевич Руделёв, профессор, заведующий кафедрой русского языка Тамбовского государственного университета, бывший депутат городской Думы г. Тамбова; издатель Александр Бенедиктович Чёрный – Александр Чернов, редактор редакционно-издательского отдела, расположенного в тамбовском Доме печати; писатель Анатолий Нюшин – Евгений Яковлев, автор пятитомного романа «Ярмарка» – тоже об истории тамбовщины; поэтесса Валерия Сергеевна Тропинкина – известная поэтесса Валентина Тихоновна Дорожкина; профессор Юрьев – Протасов, вице-мэр Рябинов – Калинов. Лишь главное действующее лицо в пьесе Иван Захарович Елегечев выведен под своим настоящим именем, да и сама Галина Ивановна, так же упоминается реальное лицо – Валерий Семёнович Аршанский – редактор мичуринской городской газеты «Мичуринская правда».

    Хочется отметить, что третья часть «Голгофы» – «Карантин» издан издательством Тамбовского государственного университета тиражом /!/ 10 экземпляров. Желающие могут заказать в издательстве по индивидуальному заказу для себя книгу, как сделал и я.

    А вот пьеса «Пьедестал» пока не опубликована. А жаль. Она станет литературным явлением на тамбовщине…

    АНДРЕЙ ОБЪЕДКОВ, член Союза краеведов России, член союза журналистов России.

    Тамбовская область, г. Мичуринск

    6.01.1998 г.

    Ответить Подписаться