• Александр Трунов "Ты только верь"

    Бежит время, незаметно, неумолимо. Проходят через нас события, люди. Одни лишь мимоходом коснуться и поминай как звали, другие задержатся и уходя навсегда, оставят свой долгий, негасимый след в наших воспоминаниях.

    Как-то в последнюю поездку на свою малую родину, проходя по сельской улице, остановился я у старого нежилого дома. Худая ржавая крыша, стены дали трещины, бурьян с крапивой подобрался к тусклым окнам. На приоткрытой двери болтался сорванный ржавый навесной замок. А ведь я захаживал сюда, и не раз. Здесь жил Лукъяныч…Помню, всё помню. Вот и десять лет пролетело…Говорят, наше прошлое всегда с нами, да только вернуться в него невозможно. И даже возвращаясь в те же места, мы понимаем, что всё вокруг неуловимо изменилось, стало чуть-чуть иным, не таким как раньше. Лишь память, удивительным образом хранящая в себе каждое мгновение нашей жизни, вдруг выдаст порой свои яркие, удивительные картинки, словно напоминая, что всё это было, было и останется в нас до конца…

    … С утра я ещё умудрился поймать одну щучку на пол кило, но ближе к обеду стало ясно, что клёва не будет и пора отправляться домой. У моста меня окликнул дед Черемисин, расположившийся с удочками на обрывистом берегу со стороны дойки.

    - Ну, какие дела? – спросил Павел Лукъянович.

    Подойдя ближе, показал улов.

    - Да-а, не густо…

    Узрев в моём лице своего брата-рыболова, дед был мне всегда рад. Я как нельзя лучше подходил к роли потенциального слушателя и от его бесконечных: « слухай сюды» или «а вот был такой случай» с неизменным деревенским говором и длинными комментариями, порой невозможно было отвязаться и приходилось прибегать к маленьким хитростям:

    - Смотри, дед, клюёт! Повела!

    - Да где? Где? – он хватался то за одно удилище, то за другое, - Эх, заболталси с тобой, видать клёв пошёл.

    - Ну, давай, лови, не буду мешать, - и я отправлялся дальше.

    В этот раз он спросил так:

    - Сашка! Слухай сюды! Я вот гляжу – крестик у тебя. А в Бога-то ты веришь?

    - Лукъяныч, а что попроще нельзя?- и после паузы добавил, - Ну, верю.

    - И-их! «Ну, верю».Так по разному можно верить то. Вон понавесют крестов во всё пузо, а к вечеру у магазина на всю улицу – мать, перемать! Я то в молодости тоже был как нонешние обалдуи малахольные. Но вот приключился со мной такой случай .Никому не говорил, тебе первому...

    Опосля войны работал я на колхозной пасеке, а заодно промышлял рыбой. Время тогда было голодное…Ставил сети, вентеря, а тут сижу как то с удочками. Одну на ракушку закинул. Глядь – потянуло, потянуло…Я враз удою смыганул, стоп – есть! Как поволокло, как потащило! Чуть не вырвало уду – то из рук. Вцепился, держусь значит! Ага! Всплываеть…Мать честна! Сазан! Да какой! Фунтов на тридцать – метровый! Уразумел он видать, что за хмырь его подцепил, да как рванёть! Выдюжил я, да и снасть крепка была, а он всё равно прёт как немец на Москву.

    Бегал я за ним бегал, вдоль берега, пытаясь усмирить, весь взмок, коленья дрожать, но чую: приустал и он маленько. Ну, я в шутку, возьми, да скажи: «Господи, если зриш мя щас, помоги вытащить энтого беса окаянного! А я уж свечку тебе за это в церкву поставлю. Ей, Богу! Вот те крест!» Глядь, а сазанище то, залетел сдуру в кугу на мелководье, Бъётся, никак не вылезет. Бросился я тут на его, схватил за зебры, прижалси и такая радость враз меня обуяла! Как заору!

    - Вот о-о-он, попалси! Тудыт его растудыт! Теперича я и сам справлюсь, без свечки!

    И уже представилось, какой мне вечером магарыч поставють, да сколько дней мы с бабой эту рыбину есть будем. Обнял я его как дитя малое, да тащу к берегу, а как начал вылазить, тут он и передал мне привет из рыбьего царства! Да со всей мочи! Да хвостом, да по морде! Осклизнулся я обратно в воду, а он , гад, колесом из рук, да в глыбку…И удочку, стервец, заодно уволок! Глянул я на небо, да и говорю:

    - Господи! Ну что ж ты так со мной? Уж и пошутить нельзя…Вот так! Понял? – в глазах Лукъяныча заплясали весёлые искорки.

    - Да чего ж не понять. Оплошал ты дед. Уплыл твой магарыч, - усмехнулся я.

    - Понял, да не то, а смысл таков: хоть сам не плошай, а на Бога всё ж надеяться надоть, да не поминать его по разной пустяковине!

    Позже выяснилось, что дед рассказывал эту байку всем знакомым рыболовам.

    Как то приехав на майские праздники я вновь увидел его на старом месте.

    - Здорово!

    - Здоровы были. Ну, как там в Данкове? Дымить цехами родной завод?

    - Пока дымит. Вот вырвался на выходные на свежий воздух.

    - А я тут с ночевой, вон в вагончике у дойки. Скоро стадо пригонют, ну и сторожу, что за зиму стырить не успели.

    Из за поворота реки вырулил на дорогу тёмно-зелёный уазик. Моя дворняга навострила уши и зарычала.

    - Кажись начальство пожаловало, - глянув из под руки, дед привстал и направился к дойке, - Я щас, погодь не уходи.

    Пока они о чём-то говорили, Жучка ухитрилась вытащить из дедовой сумки пакет, и тихонько потащила его за кусты ивняка. Спохватившись, я бросился за ней .Видя, что далеко не уйти, бросила его и отбежала в сторону.

    - Ах ты хитрованка, что удумала!

    Собака, чуя свою вину, легла на брюхо и поползла к моим ногам, как бы прося прощения.

    - Ну, что с тобой делать? Всё ты понимаешь! А перед дедом меня чуть не опозорила!

    В пакете лежала варёная курица, хлеб, лук и чекушка белой. Положив всё обратно я погрозил Жучке пальцем, мол смотри у меня. Тут и Лукъяныч подошёл, вроде ничего не заметил.

    - Всё хочу спросить, не жанилси по новой-то?

    - Да нет пока.

    - Не спеши, успеешь в хомуте походить, - молвил дед, косясь на меня с хитрецой, - А суседка моя Натаха, ох и девка хороша! Видал? С институтами. Токма дымить как паровоз, а я энтого не люблю.

    - Равноправие, дед, фиминизм.

    - Эт какая така физма? Не слушаить – возжами по задку, и вся недолга! Ты то вон своей всё потакал...

    - Что поделаешь, прошла любовь, а про помидоры сам знаешь

    - Ах вона как! Завяли говоришь? Знать рассада то плоха была, а то бы не развёлси… Не-е-е, без любви, да согласья в семье сладу не будет. Вон по ящику, как не включи – всё ноги задирають да по постелям кувыркаютси. Разве ж это любовь? Это токма приложение. Вот взять меня.. Слухай сюды…Раньше ведь как? Соберётся молодёжь на «пятачке», тут и гармонь и девки с песнями, с частушками. Слыхать на всю деревню, никакую радиву не надо. И была у конюха Степана, твоей бабки двоюродный брат, единственная дочь – Любаша. Поляковы ихняя фамилия. Ну хороша-а-а-а. Стройна, лицом вышла, но дюже скромная. Всё больше дома сидела за рукодельями. Но как с подругами появится – ребята за ней гуртом. А она ни с кем значит. Один шустрый малый – сынок председательский Федька, чёрт криворукий, ну так и увивался вокруг её. Говорил, хоть рука у меня кривая, а раз взялси, то не упущу! Будет моей жаной! А мне уж очень она нравилась. Я хоть парень был не промах, но видя такую Федькину настойчивость, наперёд лезть не решалси. И тут как то подходит она ко мне и говорит: «Паша, проводи меня пожалуйста до дому, а то Федька проходу не даёт». И сама под руку взяла, а Федька шипит над ухом: не хорошо мол чужих невест отбивать, да я в ответ: «Остынь! Видать не тебе нонче планида». Ну и довёл её до калитки. В другой раз подошёл уже сам и весь вечер был рядом, не оставляя сопернику никакого шансу

    …Так и пошло. Встанем бывало у ограды, возьмёмся за руки и наглядеться друг на друга не можем. Девки прыскали со смеху, а ребятишки дразнили женихом и невестой.. Вот загулялись мы допоздна, как раз через луг шли. Ночь тёплая такая. Запах духмяный стоит. Соловей в кустах заливаитси…Тут споткнулась она – я поддержать, да наткнулся на грудь то, …обнял, поцеловал крепко не отрываясь…Забилось вдруг сердце словно птица, и упали мы прямо в траву. Так оно это самое с нами и случилось…Эх, жисть , ты жисть! Будто вчерась всё было...Я враз и решилси тогда: «Любушка, - говорю, - чего нам ждать, выходи за меня, не пропадём!» Задрожала она вся, прижалась ко мне и шепчет: «Пашенька, я ведь давно этого ждала, только вот сама сказать робела»…

    На другой день заслали сватов, а через неделю и свадьбу сыграли. Да не долго нам миловться то пришлось. Вот она – война, как проруха на старуху…Меня и забрали первым на селе, с дедом твоим вместе, Царствие ему небесное. Да не без Федькиного, чую. участия…

    Лукъяныч перебросил удочки, помолчал немного, и стал доставать из сумки свою нехитрую снедь

    - У меня тут вчерась курица одна захромала, захромала, скособочилась, ну я дожидаться не стал, быстро её определил – на закуску. Давай-ка выпьем по одной.

    - Да я вроде как и не пью сейчас.

    - Совсем что ли? И на халяву не будешь? Ну ты даёшь! – и отшатнувшись от меня в мнимом испуге, добавил, -А можа ты не русский? Вон чёрненький какой!

    - Ну, дед, хорош тебе!

    - Никак обиделся? Да шучу я и никого в этом деле не принуждаю. Эх, пой душа, скачи кардиграмма! Ну, будь! – опрокинув стопку. крякнул, закусил и прикурил сигарету, - Из чего только делают? Не табак, а г…о коровье, надо самосад сажать…Да, а ведь завтра на митинг идти. Усугублять не будем, всё ж таки день Победы, успеем, - и убрал бутылку в пакет.

    - Слушай, какая она война то была? Расскажи. Сколько раз в атаку ходил?

    - Э-эх, сынок! Да, что б в штаны наложить, одной штыковой хватало. А я до самого конца протопал. Вот и кумекай сам. Война. война…Страшное было время, лихое…

    Чудом жив остался…А сколько смертей повидал…Как то в июле сорок первого, после тяжёлого боя западнее Смоленска, оказались мы отрезанными от наших. Пробилися к лесу, затаились, лежим. Собралося нас, поди десятка два. Куды деваться? К своим надо, боле некуда. Пошли ночью, с оглядкой, оврагами, да перелесками. Иду, думаю: «нето выйдет чего, нето нет?» И впервой, втихаря, помолился я Богу: «Господи! Мне б только Любушку свою увидеть. Помоги мне грешному, да будет воля твоя.» Тут слышим – голоса! Гутарят не по нашему. Пригляделись – вроде как передовая ихняя. Выбрали место и молча бросились вперёд! И как на зло вышла луна – жёлтая, ядрёная…

    Такой жуткой драки я сроду не видал! Рукопашная, значит…Не поймёшь кто где, только вой стоит! Немчура по своему, мы по своему – матом! Отбивались, чем не поподя – штыками, прикладами, лопатками, руками, зубами глотки рвали, лишь бы вырваться к своим…Уж не помню в который раз, увернувшись от удара и ткнув когой-то в рёбра, перемахнул я через бруствер и ну бежать! Следом ещё несколько наших. А тут на меня здоровенный немец, голый по пояс. Целит с автомата, да никак не стрельнит, видать заело. Ну я с разгону штыком яму прям в пузо! Взвизгнул фриц, вцепился в винтовку, не оторвёшь! А сзади – погоня! Мать моя родная! Отпустил приклад, да в кусты. Резанули очередя, рядом рванула граната и меня кубарем швырнуло в какой то овраг! Помню только как вскочил и долго бежал, почти не соображая куда, пока хватало сил…

    К утру вышел в расположенье батальона майора Евдокимова, нашей же части. Весь я был в синяках, ссадинах, в изодранной гимнастёрке, измазанной в засохшей крови и в одном сапоге…В штабе прицепился особист, как репей к заднице. Мол почему оставил передовую в разгар боя, откудова теперь взялси и где бросил личное оружие? Опять повторил я всё как было…Поглядел он на меня, поглядел и устало так говорит: «Ладно, отправляйся покамест в роту, а мы проверим ишшо.»

    Боле из наших не вышел никто…Вот такая она, война то, хуже мачехи, страшнее чёрта лысого! Ты не верь, кто говорит, что не страшно было…,врут! Не приведи Господи!

    Лукъяныч тяжело вздохнул, потрогал узловатыми пальцами седую голову, словно проверяя, неужели и в правду это он сам уцелел тогда в той кровавой мясорубке и дожил вот до восьмого десятка. Да, дед, такое не сочинишь…

    Раскурив потухшую сигарету, добавил:

    - В начале августа всем нам пришлось дюже тяжко. Остатки восемнадцатой и двадцатой армий, оборонявших Смоленск, не дали немцу завершить окружение и вырвались к войскам генерала Рокоссовского. Сколько полегло в тех боях – и не счесть. Страшная была проверка – огнём…

    В конце сентября Павел Лукъянович приболел. Войдя в низкую дверь, я увидел его сидящим на кровати с кружкой чая в сухой руке. На столе стояли пузырьки с лекарством.

    - Ну, что ,дед? На реке щуки заждались, а он расхворался. Ты это заканчивай!

    - Да я, Сашка, хоть щас, да вот мотор не тянет совсем. Как говорят – клиент почти сузрел.

    - Ничего, оклемаешься! А то мне одному сидеть скучно Вдвоём то мы с тобой: я тебе крючок привяжу - ты мне расскажешь, что-нибудь, да и рыбки поймаем. Как раньше.

    - Знамо дело! Слыхал, какую Витя Бурчонок монстру зубастую заловил? Аш на четырнадцать кило! Прям с моста взяла. Лавливал я там таких, было дело...Да ты садись, погутарим малёк, успеешь на рыбу. Чайку попей.

    Лукъяныч как-то странно посмотрел на меня, и тихо так в пол голоса заговорил:

    - Слышь. Чё скажу…Ты токма не смеись, ладно? Сон мне приснилси, как наяву! Жена-покойница приходила. Всё та ж – молодая…Разговаривали…Сказала, что не долго ей ждать то, мол скоро встретимся и, чтоб готовился и не о чём не печалился…Во как!

    - Какой тут смех… Не бойся, дед! Говорят покойники снятся к перемене погоды.

    - Эт точно – к перемене .А отбоялси я уж давно-о-о, да только годы то мои какие, годы…- он вздохнул, хлебнул чаю и продолжил, - Помнишь в прошлом разе рассказывал тебе про жену-то, да не всё. Уж ты уваж, дослушай…Можа вспомнишь когда деда, да детишкам своим порасскажешь….

    … Возвернулси я домой в сорок пятом годе по причине ранения, аккурат на сенокос. Иду мимо луга с палкой, прихрамываю. Увидали меня бабы, побросали грабли и бегут на встречу, глянуть мол, чей буду. И Любушка моя с ими. Бросилась мне на шею, зашлась в слёзы, да и я не выдержал…Радость то какая! Живы и снова вместе! Тут слышу: «Ну чё уставились? Давай за работу, время дорого! Да и неча людей смущать. А ты, Люба, иди домой, раз такое дело.» Глядь, а на рысаке – Федька! С кнутом в руке. На голове – картуз городской. На фронт-то его не взяли. Видать по папашиной линии пошёл – в бригадиры выбилси…Развернулся он и уехал. Мне – ни слова.

    А нам и дела нет ни до кого. Устроилси я на пасеку, ремонт по дому произвёл, и пошла потихоньку жисть. Сядем бывало рядышком, словно голубки. Она про войну спросит. Я ей вспомню какой случай, чтоб не страшно, а Любушка всё одно пугается. А мне смешно…Узнал, что Фёдор опять увивался рядом, всё упрашивал перейти к нему жить, но, получив от ворот поворот, вконец озлилси и жанилси на вдове Маньке Кремнёвой.

    Так в земных трудах и семейной радости пролетело два года…И вот Любушка моя понесла. Как же мы были рады! На пятом месяце сколотил я люльку, а жана из тряпок шила пелёнки. Полили осенние дожди – захолодало…Вот как-то пришла Люба с колхозу, дрожит вся и к печке. «Замёрзла? _ спрашиваю. «Послал Фёдор Иванович бабам помогать в поле, картошку добирать, да выдал норму полную. А рази я сдюжу мешки таскать, да и дождь ещё…» Ну,.погоди! Зашёл я в правление и говорю: «Ты чего ж это Федька над людями мудруешь? Баба в положении, а ты её куда заслал?» А тот как стукнет кулаком по столу: «Тут тебе не фронтовое панибратство и я не дружок твой! Изволь по имени отчеству, а кому где работать, не твоего ума дело!» Глянул я на его рожу, на пузо толстое и вспомнился мне тот немец под Смоленском. Щас, думаю, как долбануть бы тебе промеж рогов…, но скрипнув зубами, сдержалси и ушёл.

    Назавтра Любушку свалил жар. Прибежал Федька: «Почему на работу не вышла? Трудодень не поставлю!» «Да иди ты со своим трудоднём к ентой матери!», - ругнулся я и вытолкал его за дверь. А Любаша моя уже не встала. Заметалась она в бреду, а куда и на чём везти в бездорожье? Фельдшериха давала пилюльки, бабки лечили, да всё без толку, сгорела в три денька, словно свечечка…Сказали быстротечное крупозное воспаленье…

    Лукъяныч вытер мозолистой ладонью скупую слезу и приглушённо всхлипнул…Тут я не выдержал:

    - Слышь, дед! Не рви душу! Давай потом расскажешь? Сердце ведь не камень…

    - Потом суп с котом! Нет, Санёк, - окрепшим голосом твёрдо сказал он, - Сегодня не помру, не боись. Не мой нонче день! А вот рассказ свой докончу! Да-а-а…Ухнуло оно, счастье моё, словно топор с обрыва в омут…Только круги пошли…Вот и хоронить пора…Вынесли покойницу, положили гроб на телегу, собрались кругом родня, да знакомые. Сам будто в тумане – отрешённый весь…Глядь, Федька подъехал. Подходит и говорит: «Что ж теперь? Если б вовремя в больницу…Жаль девку…» Ему бабы, молчи мол, а я тут как проснулси: «Явилси? На дело рук своих порадоваться пришёл?! А ну, гад криворукий, мотай отседова, пока ноги целы!» Вздрогнул он, отшатнулси, побелел весь в лице, лишь глаза вспыхнули лютой злобой. Не выдержал я, бросилси на его, схватил за хибот, да как трясану! Затрещал пинжак, посыпались карандаши с карманов…, да в морду! Кувырнулси он через плетень, засучил ногами, сука! Бабы в голос: «Что ж вы делаете то?» Взвыл Федька дурным матом, вскочил на коня и умчалси галопом…А Любушка моя лежит, спокойная такая, будто спит…И нет ей никакого дела до всей этой свистопляски…

    Обернулси с кладбища, а тут милиция! И выписали мне пятёрочку в места «не столь отдалённые», послали «залечивать раны войны» прямяком на лесоповал. Выдюжил. Апосля помыкалси несколько лет где не попадя, да и вернулси всё ж домой.

    Понемногу жисть наладилась. Да только понял я, что тех счастливых лет, прожитых вместе с Любашей, уж никогда у меня не будет…Случались конечно, потом и женщины, пыталси жить как все, да всё не то…Видать, судьба такова, - дед замолчал.

    - Ну, а что же Фёдор?

    - Да ничего. Председателем после стал. А лет через десять скувырнулси от инфаркту. Бог не микишка, всё видит…Вот, Сашка, жисть моя, пролетела как день…Ты знашь, а у меня дети есть. Сын! Взрослый . В Липецке живёт. Так, что я давно уж дед, прадед! Жаль вот не знаемся мы..У них своя семья. Мать так решила... Что ж теперь горевать - всё прошло, всё устаканилось…Э-хе-хе! Ну и славно. Поговорили значит…

    Лицо у деда стало спокойным, эмоции улеглись. Видно и вправду выговорился. Отпустило его маленько.

    - Ну, иди, поймаешь, что-нибудь к столу. Мне не надо. Соседка вон всего наварила. Своим неси…А ты когда едешь то?

    - Завтра, с первым.

    - Тогда прощевай стал-быть. Да не забудь, что я говорил! Помнишь? – дед улыбнулся.

    - Помню, Лукъяныч, помню! Ну, давай, увидимся ещё! Не болей! –и я пожал его тёплую ладонь.

    Дед как в воду глядел! Свидиться не пришлось…Вскоре его положили в больницу, продержали сколько положено и отправили домой. Говорят, сходил он на кладбище, в церковь, прошёлся по знакомым, сел на лавочку у дома и…, всё…

    В очередной мой приезд зашла соседка Матвеевна и протянула свёрток:

    - Вот, дед Павел просил передать…

    В платке лежали награды: орден Красной Звезды с отколотой на луче эмалью и медаль – «За взятие Кенигсберга». Остальные дед пораздовал ребятишкам. Дальше следовала пачка пожелтевших треугольников с номерами полевой почты и несколько фотографий. На обороте одной блёклая надпись: «Кенигсберг. Май сорок пятого года.»

    Перевернул. На меня смотрел молодой, весёлый парень, с орденом на гимнастёрке, с русым чубом, торчащим из под пилотки. И оттуда, из мая сорок пятого, повеяло вдруг той далёкой весной, той извечной надеждой, надеждой на лучшее, и вспомнились мне слова Лукъяныча: «Слухай сюды! Не горюй, прорвёмся! Жисть-то, она и дана, чтоб значит испытать нас. Ведь без горя, да без слёз разве порадуешься сполна, да рассмеёшься от души? Не-е-ет, всё должно иметься! Таков уж закон! И как бы не было тяжко – верь, что опосля ночи, в аккурат взойдёт солнышко тёплое…Главное –себя не терять! А жисть, она наладится, с Божьей помощью…Ты только верь!»

    Ответить Подписаться